 Зарегистрированные пользователи |
|
|
|
|
|
| Категории |
Смешные обои :)
|
Графические обои
|
на ваш рабочий стол
|
|
|
|
|
Всего 714 фотографий в 5 категориях.
|
|
Рассказы Алены Мороз
Svetlaya : Случайно наткнулась на чудные рассказы белорусской писательницы Алены Мороз.
Пишет про себя рассказы из жизни, про реальных людей и лошадей.
Здесь выложу про рысака, очень за душу берет. Много еще на ее сайте click here
И книга оказывается даже есть.
Svetlaya : КЛАВИШИ
В это время мой тренер всерьез увлекся клавишами. Причем, чтобы стояло их побольше, да с каким-нибудь выходом повыше.
В принципе, в самих клавишах ничего страшного нет. И польза их несомненна. Но вы пробовали когда-нибудь зайти на клавиши не с аккуратного собранного галопа, а с карьера?
Однако когда я высказала свои сомнения на этот счет Саше, он только отмахнулся:
-- А, сиди, и не думай. Пусть конь сам разбирается. Если поймет, что на большой скорости не удобно, то будет заходить медленнее. Он же не дурачок какой-нибудь!?
Ну я и сидела. Хотя и не без приключений.
Была у Шквала привычка в порыве вдохновения срываться на прыжок заранее. Учитывая, что аккуратность и скорость при этом не падали, я не возражала. Главное было не просидеть и успеть за лошадью. И вот однажды на клавишах… Словом, Шквал прыгнул как-то очень рано, темпа за два от намеченной мной точки отталкивания, и я отстала. И уже на первой же клавиши меня «догнало» седло. Больно так догнало. Сильно. И хорошо подбросило в воздух.
И все бы было ничего, если бы это не была первая клавиша из семи.
И все шесть оставшихся прыжков это ужасное и какое-то неправдоподобно жесткое седло било меня в самых неожиданных местах, сама я оказывалась то на шее, то на крупе, а после последней, задранной на 120 см клавиши и вовсе обнаружила себя под брюхом лошади. А землю -- совсем близко и мелькающую как-то очень быстро.
Почему я не упала, до сих пор не знаю. Но последствия от такой езды оказались существенными: ноги и попа уже через несколько часов расцвели всеми цветами радуги. А на клавишах (ровно как и системах) с тех пор я больше никогда не ошибалась. Хотя и прыгала их с тех не без душевного трепета.
ПЕРВЫЕ СОРЕВНОВАНИЯ СЕЗОНА
Учитывая перенесенную Шквалом болезнь, так высоко, как в прошлом сезоне, мы не замахивались. И решили стартовать по высотам 100-110 см, ну максимум – 120.
Выбрали себе подходящие соревнования, записались на них вне конкурса (по конкурсу не пустили), стали готовится.
А Саша возьми да исчезни в неизвестном направлении за 2 дня до старта. То есть в направлении в общем-то известном (в Витебск его с нагрянувшими нежданно гостями занесло, за 300 км от Минска, где у них сломалась машина и где они дружно всей компанией застряли), но мне от этого было не легче.
Разминалась перед стартом сама, тоскливо поглядывая в сторону Сашиного дома. Все не верилось, что он не приедет – мы же столько готовились! Столько коня вытягивали! Вместе! Шаг за шагом!
И было очень грустно и тоскливо.
Потом нас вызвали прыгать.
Коротким галопом я вывела Шквала на середину площадки. Остановилась. Отдала поклон судьям. И поняла, что что-то идет не так.
Это что-то оказалось несколькими огромными щитами с надписями типа «Привет участникам соревнований!» и шуршащими красно-белыми лентами, которыми заботливые судьи оградили все ямки и пару растущих посреди поля берез.
Шквал само конкурное поле знал очень хорошо, так как ездили мы на нем ежедневно. И эти непонятные и очень страшные предметы, которых еще вчера не было и в помине, абсолютно сбили его с толку. И напугали до полусмерти.
Первый барьер стоял как раз вдоль такого щита. И приближались мы к нему своеобразным приниманием. Я всеми силами ногой и поводом заставляла коня приблизится к страшной надписи. Он двигался наискосок. И барьер (точнее, его краешек, по прямой, не смотря на все усилия, зайти нам не удалось) заметил в самую последнюю минуту. Остановился. Потом, вспомнив, для чего он здесь, без моего понукания (я как раз философски раздумывала, не поднять ли руку и не прекратить ли соревнования) прыгнул.
И мы поехали дальше.
Примерно половину прыжков (где не было поблизости ленточек или плакатов) мы прошли хорошо – быстро, технично и аккуратно. Но вторую половину…Тоже в общем-то прошли. И тоже без повалов. Но способами самими немыслимыми, потому что конь на страшные ленты обращал внимания куда больше, чем на меня и на барьеры.
Доконал нас финиш. Я уже почти расслабилась и пустила коня резвым галопом, когда обнаружила, что девочка, державшая финишный флажок, его уронила. И лучше он там и лежал. Нет! Куда там! Расстроенный подросток кинулся прямо под копыта, в одно мгновение поднял этот треклятый кусочек ткани и радостно махнул им прямо в морду мчащемуся во весь опор коню.
Шквал среагировал мгновенно. Что удержало меня на его спине, сказать сложно. Потому что, не меняя скорости, жеребец сделал огромный, метров на пять прыжок в сторону и при приземлении даже разрушил одиноко стоящий на одной линии с финишем чухонец.
Самое интересное, что хотя линию финиша мы и не пересекли, финиш нам засчитали. И даже во время мы смогли уложится.
Но вспоминать тогда этот старт было неприятно и даже стыдно. Мучили вопросы: а стоило ли продолжать после того как стало ясно, что конь по-настоящему испугался лент и плакатов? И что делать дальше – ведь, хотя мы и не собирались выезжать на старты за пределы Ратомки, но ситуация в любой момент могла повториться – мало ли что придумают устроители маршрутов? И нужны ли Шквалу вообще соревнования?
А тогда… Я спешилась со Шквала, ослабила подпругу. Угостила сахаром и похлопала по шее. И мы пошли гулять. В поводу – по полю, по сосновому лесу. Шквал тоже был не в настроении, но постепенно впечатления от неудачного старта сгладилось. И когда через два часа, уставшие и голодные, мы вернулись в конюшню, жизнь вновь казалась прекрасной и удивительной.
ПАДЕНИЕ
И опять были соревнования. Областные, где мы пятницу и субботу благополучно выступали по 110-120 сантиметрам. Прыгали чисто, без эксцессов, и довольно безлико – по крайне мере ни один из этих стартов мне ничем не запомнился.
Да и не мудрено. Впереди ждали БОЛЬШИЕ СОРЕВНОВАНИЯ – международка в купе с Чемпионатом Беларуси. Куда я со Шквалом – о чудо! –были допущены.
Конь находился в великолепном порядке. Его и вели именно к этому старту. В нем столько силищи чувствовалось, что иногда страшно становилось. Да и я была в неплохой форме.
Но до больших соревнований оставалась еще неделя. Областные, что закончились утром, благополучно отпрыганы, и я часов в пять отправилась со Шквалом на обычную вечернюю шаговку.
Седлаться было лень. Ну очень. И я просто попросила подсадить меня на конскую спину одну из частниц. Настроение было великолепное. Вечер просто чудесный. Планы самые радужные.
Вокруг конюшни тесным кольцом стояли коневозки. Кто-то пил в их тени пиво; кто-то вышагивал или пас рядом лошадей; сушились на веревочках вальтрапы; и все встреченные мной конники и водители здоровались, что-то спрашивали, улыбались, приглашали присоединиться к компании. И в этот вечер я чувствовала себя восхитительно своей в чудесном мире лошадей и конного спорта.
В поле тоже оказалось хорошо. Скошенной травой пахло. И совсем не было людей – словно вымерли все. Доехали тихонечко до пруда, спустились к пологому берегу и начали шагать туда-сюда по воде. Дно там хорошее, а такая вот «мокрая» шаговка после утренних соревнований всегда полезна.
И я расслабилась. Совсем. Потому что выдался хороший день и замечательный вечер. Потому что рядом никого больше не было – только я и Шквал. И потому что такие водные процедуры мы принимали изо дня в день уже как минимум месяц – так почему бы не расслабиться.
А больше ничего не помню.
Нашел меня на берегу муж. Уже смеркалось, и он забеспокоился, что я так и не приехала домой. На конюшне ни меня, ни лошадь не обнаружил. И направился к пруду, как к самому вероятному месту, где я могла шагать или пасти коня.
Говорит, что увидел издали. И сразу почувствовал неладное. Хотя я и стояла на ногах, и держала повод, но смотрела при этом на лошадь странно.
Так оно и оказалось. Мужа я узнала. И ему обрадовалась. А вот мой следующий вопрос поверг его в шок:
-- Что это за лошадь? – спросила я.
-- Это твоя лошадь.
-- У меня что, есть лошадь? Своя?
-- Ну да.
-- Одна?
-- Нет, три. А что случилось?
-- Не знаю, не помню, -- сказала я и расплакалась.
-- Где ты работаешь, помнишь?
-- Нет.
-- А сколько я зарабатываю?
И когда и на этот вопрос ответа получено не было, Миша действительно испугался. Завел Шквала, закинул все вещи в каптерку. Усадил меня в машину. Потом вспоминал, что я все спрашивала, где мой мобильный телефон и какой сегодня день. Он отвечал, а через пять минут я опять спрашивала то же самое.
Я же сама начала осознавать реальность часа два спустя. Уже дома, во время осмотра врача скорой помощи. Словно выплыла откуда-то и очень удивилась происходящему. И поинтересовалась, чего это врач тут делает.
Дальше была машина скорой помощи, чувство бесконечной усталости, обследование, лицезрение на темном рентгеновском снимке собственной головы и палата отделения травматологии – где мне очень и очень не понравилось.
В результате, поскандалив с перепуганными родными, врачами и написав расписку, что о возможных последствиях предупреждена и ответственность с медперсонала снимаю, я оказалась дома.
И только спустя полгода, шаг за шагом, вспомнила события, предшествующие травме. По-видимому, ногу Шквала задела рыба. И он, такой же умиротворенный и расслабленный, как и его всадница, от неожиданности просто выпрыгнул из воды. А я, не ожидая такого исхода, слетела на землю. И получила хорошее сотрясение вкупе с амнезией. Совсем как в сериале.
Через два дня, помучившись дома (а трудоголизм болезнь куда более серьезная, чем сотрясение. И колбасило от вынужденного безделья меня по страшному), я объявилась на работе. Через три – на конюшне. Но садиться на лошадь, и тем более участвовать в соревнованиях мне родные категорически запретили. Настолько жестко, что я поняла – лучше не стоит.
И стала думать, как же выйти из сложившейся ситуации. Уж очень жалко было вложенной в коня работы: в отличии от меня он к старту был готов на все сто.
ТОТ САМЫЙ СТАРТ
Я уже почти смирилась с тем, что участвовать в больших соревнованиях Шквал не будет, и даже махнула рукой на заплаченные стартовые и прочие взносы, когда к конюшне начали съезжаться коневозки. Со всех уголков Беларуси, а также с Латвии, Польши, России…Даже израильская пара почему-то решила учувствовать в этих соревнованиях.
И опять зазвучали чужие голоса, чище и трезвее начали приходить на работу конюха, над конкурным полем взвились разноцветные флаги. И глядя на всю эту праздничную соревновательную суету, я решила – поедем. То есть Шквал поедет. А с ним и Саша.
Саша мою затею воспринял критично:
-- Я уже много лет не выступал, -- сказал он. – Очень много.
-- Ну и что? – искренне удивилась я. – Вы же столько раз подсаживались на Шквала, и разминали, и показывали мне, как правильно прыгать то или иное препятствие, и на связках с ним работали.
-- Связки, отдельные прыжки – это другое, -- возразил Саша. Но в его глазах уже загорелся тот азарт, который не могли погасить ни мои, ни его собственные доводы.
И мы стали собирать на старт Сашу. Сложнее всего оказалось в медицинским допуском. Местный врач только руками замахал (это позднее я узнала, что Сашины легкие были к тому времени съедены туберкулезом, и спортивные нагрузки с точки зрения медицины ему не светили). Поэтому нашли какого-то знакомого стоматолога, который за коробку конфет и бурные изъявления благодарности и шлепнул свою печать на справку о допуске.
Бриджи Саша позаимствовал мои, и откуда-то из недр своего дома извлек сапоги – старые-престарые, изъеденные серо-зеленой плесенью. Но сапоги ведь!
И был день, и было утро.
Шквал стоял уже до блеска вычищенный и заплетенный. И радостно возбужденный от царившей в конюшне суеты. Саша нервно курил и по десять раз перекладывал по каптерке вещи. И все, казалось, идет, отлично, когда мы вдруг поссорились.
Злобно так. С истерикой.
По причине заявившейся на конюшню Сашиной «мадам», которую я люто не любила (и очень взаимно), и терпеть рядом не намеривалась. Тем более в такой день.
А она решила, что ее долг быть рядом с Сашей и всячески его поддерживать.
Словом, поссорились мы так, что Саша заявил, что никуда он не едет и расплел коня.
Я развернулась и ушла в лесок, где мы обычно жарили шашлыки.
Детство, конечно, играть в такие вот обиды, и ждать, кто не выдержит первым. Детство, случающееся даже с очень взрослыми людьми.
В прочем, первым не выдержал все-таки Саша.
Его «мадам» в результате отправилась на трибуны, а я с тренером – на разминочное поле. Где у Саши взял да отвалился каблук вместе с куском подошвы.
Это было смешно, наверное. Но я сочла произошедшее дурным знаком – сначала мое падение, потом эта глупая нелепая ссора, теперь вот развалившийся сапог. Может, не стоит ехать? Или все это глупости и суеверия, свалившиеся на нашу голову только для того, чтобы проверить ее прочность?
Но Шквал так чудесно и сосредоточенно прыгал разминочные препятствия (высоту которых я выставила больше, чем была высота предполагаемого маршрута), так четко повиновался малейшему движению повода, что я махнула на нехорошие предчувствия и сомнения рукой – прорвемся!
Потом нас вызвали, и время на раздумья уже не оставалось.
Старт Шквал взял очень резво, и на первый прыжок пошел с большим энтузиазмом, хотя явно не в расчет. Меня это ничуть не смутило – конь одинаково хорошо прыгал с любой точки, и на этой высоте (130-135 см) в расчет или нет, роли большой не играло.
Однако Саша, к моему огромному удивлению, начал коротить коня, и к чухонцу они подошли очень коротким галопом. Шквал прыгнул, и прыгнул чисто, но, как мне показалось, довольно тяжело.
Дальше и вовсе началось твориться что-то непонятное. Вместо того, чтобы пустить коня в нормальный, рабочий галоп, Саша очень сильно скрутил его и заставил двигаться еще медленнее, чем до первого прыжка. Смотреть на это было мучительно. По крайне мере мне – не так и меня, и лошадь учили прыгать! Не так Шквал может это делать максимально эффективно!
Таким вот макаром дошли Саша и Шквал до 8-го препятствия. Широких таких брусьев. И конь стал. Саша сделал вольт, но вместо того, чтобы разрешить коню двигаться своим темпом, навязал ему короткий галоп, все больше и больше закорачивая лошадь перед прыжком. И просто в результате остановился перед брусьями.
Сашу я тогда даже утешала – хотя и не скажу, что очень искренне. Он задыхался и честно сказал, что после четвертого прыжка ни сил, ни дыхания у него уже не было. И ехать дальше смысла тоже не было.
А Шквал… По-моему, он обиделся тогда на нас обоих. И разочаровался в нас. Я долго вышагивала его по полю, затем по нашим любимым лесным тропинкам, но веселости это коню не прибавило.
И потом еще долго – очень долго – корила себя: зачем было идти на перекор судьбе? Так явственно и однозначно выражающей свою волю?
Это чувство – вины, раскаянья, сожаления – нет-нет до всплывет до сих пор. Хотя, признаться, в знаки и предупреждения я и сейчас предпочитаю верить, только если они для меня самые благоприятные.
Svetlaya : САМЫЕ ПАМЯТНЫЕ НАСТУПЛЕНИЯ… ИЛИ НАСТУПАНИЯ?
Как и каждому коннику, общающемуся с лошадьми регулярно, мне доводилось переживать далеко не самые приятные минуты, связанные с габаритами и весом этих животных. Хочется вспомнить несколько таких случаев.
Первое по-настоящему серьезное наступание произошло в деннике. Весело напевая себе что-то под нос, я «вылизывала» Шквала, попеременно действуя резиновой массажной щеткой, щеткой обыкновенной и влажной суконкой. Серенькому эта процедура нравилась, и оба мы были абсолютно счастливы и расслаблены.
Закончив с шеей и плечом, я перешла к передней ноге и животу. И чтобы мне было удобно, одной рукой оперлась о землю. В этот момент в проходе что-то грохнуло, и Шквал, будучи лошадью импульсивной, тут же отпрянул в сторону. Как раз в ту, где покоилась моя рука. На которую он весьма резво и наступил своим кованым копытом.
Сказать, что это было больно, значит не сказать ничего. Перед глазами поплыли розово-красные волны. Срывающимся шепотом я попросила Шквала принять в сторону, но он, все еще настороженный, не подчинился. Тогда мягко, медленно и опасаясь в любую минуту грохнуться в обморок, я свободной рукой надавила ему на ногу. В первое мгновения конь не только не уступил, но даже больше перенес свой вес на злосчастную конечность, под которой покоилась моя ладонь. Но только на мгновение – потом, все еще сомневаясь, жеребец осторожно поднял копыто, и я оказалась свободна.
Сил подняться уже не было. Из денника я выползла на карачках и устремилась в сторону ближайшей бочки с водой. Куда, с трудом поднявшись, опустила пульсирующую болью руку. И от прикосновения с холодом, от жгущей боли, окончательно потеряла сознание и сползла по стеночке на проход.
У бочки я провела около часа. Рука болеть стала меньше – но выглядела отвратительно: блин-блином, если вы можете представить блин красно-синего цвета.
Иногда по коридору проходили конники, здоровались и вступали в разговор. Что я им отвечала – помню плохо. Но взгляды недоуменные хорошо вижу до сих пор.
Самое интересное, что все обошлось. Несколько трещин и ни одного полного перелома. Через неделю я смогла двигать рукой. Через две – писать, точнее – набирать текст на клавиатуре.
И хотя с момента этого не слишком радостного приключения прошло довольно много времени, я до сих пор опасаюсь опираться об опилки денника рукой – ну его! Это же так больно!
* * *
Второе приключение такого рода произошло несколькими неделями позже. Так как легкие Шквала здоровыми назвать было никак нельзя, после каждой тренировки мы подолгу – иногда до полутора-двух часов – гуляли с ослабленными подпругами в поводу. И старались для таких прогулок выбирать дорожки в сосновых перелесках: не зря же санатории для людей с легочными заболеваниями строят среди хвойных деревьев!
И лошади, и мне такие прогулки доставляли огромное удовольствие. И пахло вкусно, и земляника-черника щедро росли вдоль тропинок, и прохладно было всегда – не то что на открытом летнему солнцу конкурном поле. Да еще и живность всякая рядом бегает. Последний факт меня всегда искренне удивлял. Ратомка совсем недалеко от Минска находится, заселена людьми густо, а зверушек всяких много. И зайцы, и лисы, и косули нет-нет да встретятся. Аисты -- те так вообще на каждом шагу. И лошадей совсем не бояться – можно почти вплотную подъехать, прежде чем птица, недовольно косясь, решит ретироваться от греха подальше.
На этот раз был заяц. Молодой совсем, серо-рыжий такой. Именно заяц, а не зайчиха – те обычно лежат до последнего, а этот, хотя наши пути и не пересекались, решит вдруг спастись бегством.
Увы, не он один. Шквал, в отличии от меня притаившегося зайца не заметивший, тоже перетрусил не на шутку. И поскольку повод далеко ему убежать не позволял, решил попросту спрятаться за хозяйку. Что и сделал с помощью могучего высокого прыжка.
Дальнейшее мне виделось как в замедленной съемке: падающее с большой скоростью копыто с блестящей подковой и мой хлипкий красовок, готовящийся к отнюдь не радостной встречи с этим самым копытом.
Через мгновение красовка уже не было. Примерно треть его валялась на лесной тропинке, причем отсечена эта треть была просто филигранно – словно тесаком по ней прошлись.
Еще две трети несчастного ботинка покоились на моей ноге.
Самое интересное, что пальцы при этом не пострадали. Я потом из научного интереса много раз пробовала (причем без всякой сковывающей обуви) изогнуть стопу так, чтобы повторить то движение на тропинке. Как бы не так! Ни разу не получилось! Конечно, пальцы ног можно до определенной степени изогнуть, подобрать. Но так, чтобы при этом мгновенно уменьшить площадь стопы на треть… Наверное, только в состоянии шока наше тело на такое и способно.
ЗЫ: а отрезанную часть красовка я сохранила до сих пор. Не знаю, зачем. Просто уж очень необычным мне показалось это происшествие. И забавным – по крайне мере после того, как закончилось все благополучно.
ФИНГАЛ
А вот эта травма была получена самым что ни на есть обычным и банальным способом. Нарушая все правила техники безопасности (замечено, что чем опытнее конник и чем больше он общается с данной конкретной лошадью, тем чаще он себе такого рода нарушения позволяет), я пролазила перед лошадью, привязанной к решетке денника. И получила знатный удар мордой по голове.
Больно особо не было. Но на следующее утро мой фейс украсил грандиозный лиловый синяк – просто на диво яркий и обширный.
Попытки спастись с помощью косметики результата не дали – только хуже становилось. Синяк все равно просматривался, но под тональным кремом казался уж совсем большим и зловещим. И я решила ходить так.
Ах, как много можно узнать о людях, просто походив недельку с синяком! Все они – даже те, кто хорошо знал о моем увлечении лошадьми -- сочувственно спрашивали одно и то же: что, муж побивает?
И только хмыкали на мои рассказы о том, что не муж – лошадь!
А некоторые, особо «жалостливые», даже рекомендовали участковому нажаловаться, чтобы впредь избежать такого беспредела.
В прочем, редкие исключения все же случались. Я как раз вечером размышляла о специфике человеческой натуры, когда зазвонил телефон. Это был Филлип – тот самый молодой человек, с которым мы познакомились в Америке. Рада я ему была неслыханно – он давно уже жил в Канаде, в Беларусь вырывался редко и ненадолго. Но не забывал – и это так было здорово!
Общались мы минут сорок – самозабвенно и упоительно. И когда стало понятно, что телефонного разговора, даже самого длительного, нам не хватит, решили встретиться:
-- Пойдем в ресторан, -- сказал Филлип.
Я уже была готова радостно согласисься, но тут вспомнила про пострадавшее в неравной битве с лошадиной мордой лицо.
-- Э-ээ. А, может, просто -- в гости?
-- Нет, в гости не пойдет. Я себя буду не слишком уютно чувствовать.
-- Понимаешь, Филлип, проблемка у меня. Фингал на поллица. На тебя с такой «дэвушкой» все люди коситься будут.
-- Что, от Шквала досталось? – сочувственно спросил Филлип. И я чуть со стула не упала: Шквала он видел давно и всего один раз, ничего о своей лошади я ему практически не рассказывала. И все же он оказался единственным, кто сразу понял в чем дело.
-- Шквал… Как в том анекдоте получилось. У бегомота очень плохое зрение, но при весе в три тонны, это не его проблема… Так что сам понимаешь, в ресторан мне никак.
-- Глупости! Полчаса на сборы, и я к тебе приеду.
И был вечер. И горели свечи. И неслышно скользили по полутемному залу официанты. И Филлип был все тот же: веселый и сдержанный, скупой на комплименты, но умудряющийся сделать так, что я чувствовала себя самой-самой…
И только провожая меня домой, он задорно сказал:
-- Знаешь, никогда еще на мою даму так не пялились. Ты похожа на героиню из «Красотки».
-- Это что, проститутку, что ли?
-- Ага. Но очень дорогую и эффектную.
И мы оба рассмеялись. И странное дело. Хотя этот «комплимент» и был весьма сомнительным, почему-то на Филлипа я совсем не обиделась.
А через неделю все вернулось на свои места. Филлип отбыл в Канаду, фингал пожелтел и уже благополучно убирался с помощью тонального крема. Только вот удивление, почему при виде синяка все сразу грешат на мужа (которого и в глаза не видели), так до сих пор и осталось.
СМУТНЫЕ ВРЕМЕНА
Это было наше последнее лето в Ратомке. Плохое лето. Смутное. За этот год Республиканский конный центр сменил трех директоров, и мы, так активно обсуждавшие и не любившие старого руководителя, после первой же перемены вознесли его чуть ли не в ранг святого. Ну, воровал. Так кто ж, владея таким хозяйством, не ворует? Ну, пытался урвать с каждого хоть по чуть-чуть – но был готов на компромиссы и душевные порывы. Словом, золотой человек. Или почти золотой.
Директор, пришедший ему на смену, поставил все с ног на голову. Бывший военный, он во всем видел подставы и взятки. Ничего не знал о лошадях и искренне ненавидел и подозревал, как казалось нам, всех людей – от уборщиц до мастеров. Умел оскорблять, умел унижать и не знал, как выполнить поставленную перед ним задачу – вывести хозяйство из долгов и заставить приносить прибыль.
В прочем, кое-какие идеи, как выбить деньги, у него все-таки были.
Почему-то новый директор решил, что частники – то есть люди, взявшие «за каприз» покупку и содержание лошади – должны быть очень и очень богатыми. И, следовательно, обязаны с хозяйством, обеспечивающим их питомцам постой, делиться.
По договору за постой мы платили тогда в районе 60-70 долларов: покупая при этом свои корма, доплачивая конюхам и дневальным, завозя свои опилки, самостоятельно чиня рушащуюся кладку перегородок денников и в качестве удобств пользуясь ближайшим леском.
Новый директор взвинтил цену за постой до 250 у.е.
Это было неслыханно. Даже КСК «Аллюр», расположенный в черте города, с шикарными светлыми денниками, приличными кормами, душевыми, комнатами отдыха с телевизорами, штатным ветврачом, берейторами и прочими удобствами брал 200.
И это казалось много! Потому что, к примеру, моя зарплата редактора составляла в те времена 180 долларов и считалась далеко не маленькой.
И началась война. Изматывающая и бессмысленная. Сначала мы на общих собраниях взывали к разуму руководства. Потом, ссылались на свои договора, по которым цена за постой не могла быть изменена в одностороннем порядке, пытались привести доводы юридические. И слышали в ответ брань и равнодушное – не хотите, катитесь вон.
Почти половина частников, в первую очередь те, кто держал лошадей для души, а не готовил к продаже, так и поступили. «Укатили», причем в ряде случаев анонимно и за постой не рассчитавшись.
А мы продолжили борьбу. Каждый месяц я платила в контору сумму, стоящую в моем старом договоре. Это было страшно, потому что в расчетных листах рядом с новой фантастической ценой появилась еще и графа «пеня за просрочку». В размере 1% в день от суммы просрочки. И параллельно мы писали запросы во всевозможные ведомства – Министерство спорта и туризма, комитет по ценообразованию, Госконтроль…
И отбились, как ни парадоксально! Не смог новый директор обосновать выставленную цену. И все вернулось на свои места. И новый директор перестал быть новым – его то ли уволили, то ли сам уволился.
Но пришедший на его место человек, а потом и еще один, тоже лучше не оказались. Ратомский молодняк так и стоял по колено в грязи и навозе да вызывал четкие ассоциации со словом «недокорм», сено убиралось с полей аккурат после большого дождя, да еще и пастбище (а заодно с ним и часть знаменитой троеборной трассы) вдруг оказалось проданным под коттеджные участки…
ВСЕХ ЧАСТНИКОВ -- ВМЕСТЕ!
Не помню кому из новых директоров пришла в голову мысль, что частных владельцев лошадей надо собрать в одном месте. А то стоят, понимаешь, кто на спортивных конюшнях, кто на прокатных, кто на верхних, маточных.
Наверное, здравое зерно в этом было. Но люди категорически не хотели съезжать с насиженных мест – потому что были отремонтированы занимаемые ими денники и каптерски, а на верхних конюшнях – куда всех и сгоняли – этих самых каптерок для частников и вовсе не предполагалась. Мол, возите все свое на машинах.
И люди бились до последнего. Но летом все же начали потихоньку переезжать. Стоило им это дорого. Во-первых, выделенные под каптерки денники надо было перестраивать: то есть выбивать решетки и делать кладку, вставлять металлические двери, облагораживать полы, потолки и стены и проводить электричество.
Мне было проще, так как мои лошади изначально на верхних конюшнях и ютились. А седло и прочую амуницию я держала в каптерке у местных берейторов. Но когда начались переезды мне с Сашей (хотя, точнее сказать – Саше, хотя собственной лошади у него и не было) предложили занять бывшую комнатку для конюхов – тесную, сырую, насквозь прокуренную, но свою! То есть абсолютно индивидуальную.
В ней было так грязно и убого, что самой прикасаться к полам и стенам я не стала. Наняла женщину, которая сначала неделю отмывала грязь, а потом покрасила все веселыми красками – ярко-голубой и лимонной. Мы притащили туда старый диван, сделали трехугольники для седел и зажили как короли.
В прочем, счастье было недолгим. К концу лето руководство постановило всех частников из верхних конюшен перевезти в бывшую прокатную. И это был шок, потому что сначала никто и не поверил.
Как? Опять переезд? И это после того, как блестят свежим лаком и краской отстроенные из денников каптерки и седельные? После того, как закинуты на чердак корма? После того, как выбелены денники, заварены решетки и во все это вложены сотни и сотни долларов?
А после того, как мы посмотрели, куда нам предлагают переместиться, настроение и вовсе стало упадническим. Ибо предлагаемая конюшня находилась в абсолютно аварийном состоянии: проводка искрила, потолки текли и даже нельзя было посмотреть, почему – и чердак, и крыша были настолько ветхими, что их просто боялись трогать, не то что ходить.
Денники оказались маленькими, окна либо отсутствовали вовсе, либо их заменяли мутные квадратики из стеклоблоков. Полы денников сплошь покрыты ямами и находятся значительно ниже уровня пола прохода. Каптерка (она же седельная) одна на 50 денников, причем размерами хорошо если 3 на 3 метра.
Когда мы указали на эти недостатки руководству, нам на полном серьезе предложили скинуться и провести капремонт здания. Или опять-таки отправляться к черту, потому что 1 сентября на верхних конюшнях не должно остаться ни одной частной лошади.
ШКВАЛ или А ТЕМ ВРЕМЕНЕМ
А тем временем Шквал начал вновь покашливать. Уже в августе месяце – что повергло меня в настоящий шок. Хороший мой, ну почему? Ведь до холодов еще далеко, травку возим каждый день, гуляешь часами в леваде, спишь при открытом окне. Откуда же кашель?
Еще болезненнее воспринял ухудшение состояния лошади Саша. Мне было проще. Я не верила в окончательное исцеление и знала, что с наступлением осени, все повториться. Может, не так страшно, как прошлой осенью и зимой, но все равно рецидив будет.
А Саша считал, что ему удалось вытянуть Шквала. И возвращение кашля для него стало полной неожиданностью – страшным поражением.
И тренер начал замыкаться, пить – правда, тогда еще не по многу и не часто—а еще подолгу стоял у денника Серенького и смотрел на него с щемящей безнадежной тоской.
В прочем, не считая кашля, Шквал оставался прежним – энергичным, веселым, игривым. Готовым прыгать, бегать, свечить, прихватывать озорно за рукав, словом, делать те тысячи милых глупостей, которые ежедневно совершает молодая и жизнерадостная лошадь.
А я вновь начала пытать врачей, и ветеринарных, и вполне человеческих. Изучала книги и статьи по аллергии, астме, эмфиземе. Обращалась к травникам.
Один из них дал мне необычный рецепт: посоветовал усиленно пичкать Шквала отваром из крапивы и яичной скорлупой.
И это как-то сразу помогло. Кашель стих, приступы почти прекратились.
-- А повредить это не может? – помню, спрашивала я тогда и у травника, и у наших врачей.
-- Конечно же нет! – отвечали те. – Это же не лекарства.
И с тех пор я уподобилась героине одной из детских сказок. Помните, той, чьи братья превратились в лебедей, и которой нужно было каждую ночь рвать на кладбище крапиву да плести из нее для братьев рубашки?
За крапивой я отправлялась каждый день. Сушила ее про запас на зиму, делала отвары, ошпаривала и добавляла в овес. Вся каптерка была в крапиве – либо сушащейся пучками на стенах, либо свежей, ждущей своей очереди стать отваром. Надо мной потешалась вся конюшня, а мне было все равно – коню-то явно легчало.
Правда, сам Шквал от вкуса этой зеленой жесткой гадости в восторге не был. Но ел, хоть и кривился.
Яичную скорлупу, словно дань, я собирала со всех знакомых. Мыла, сушила, молола в кофемолке.
А еще для восстановления иммунитета смешивала чеснок с медом и тоже скармливала коню.
Времени на все это уходила прорва – ведь кроме лечения были и ежедневные прогулки, и тренировки. И работа в перерывах между Ратомкой.
Но спокойствия не было.
Во-первых, с сыростью и дождями нужно было ждать ухудшения. Во-вторых, перевод Шквала в тесную темную и сырую конюшню с текущей крышей мог слишком фатально отразиться на его здоровье. А как избежать такого перехода я не знала.
КАК И ПОЧЕМУ ПОЯВИЛАСЬ КОНЮШНЯ В ТАРАСОВО
Меня часто спрашивают, любит ли мой муж лошадей так же страстно, как я сама. Отвечаю – нет, не любит. Как и всех остальных животных. Он к ним равнодушен. Более того, на шерсть у него аллергия (была); верхом он ездить начал только после знакомства со мной и делал это за те 5 лет, что мы вместе, от силы 10 раз.
Зато почистить-поседлать-погонять на корде-отбить-накормить- дать лекарство-уколоть – пожалуйста. Поможет, а то и сам все сделает.
Но была у него мечта – жить не в городской квартире, а в пригороде. В собственном доме. Так, чтобы по вечерам сидеть на прогретом солнышком крылечке и есть яблочки со своего сада.
Мне, появляющейся на родительской даче крайне редко и то только для того, чтобы доставить удовольствие маме-папе, идея жизни за городом была абсолютно не близка. Но с другой стороны, если там построить свою конюшенку…
Словом, мы решили объединить эти две наши мечты – его о собственном доме и мою о конюшне – и принялись искать подходящий вариант. Так, чтобы в ближайшем пригороде дом с участком был (на работу-то ездить каждый день надо), чтобы размеры участка были не маленькие (конюшня с левадой место-то займут, да еще и садик с яблоньками), чтобы леса-поля для прогулок имелись и желательно к Ратомке поближе. Ах да, еще чтобы можно было купить все это дело на наши доходы наемных работников.
Словом, долго искали.
На наши средства предлагали либо проблемные дома (со значительными трещинами в стенах, например), либо что-то очень неудачно расположенное, либо огромные дворцы-долгострои: все из красного, уже осыпающегося кирпича, общей площадью от 500 квадратных метров, недорогие, но абсолютно неподъемные в будущем: ни в плане доведения их до жилого состояния, ни в плане отопления.
А потом вдруг выплыл вариант в Тарасово.
Ехала я туда не слишком охотно. От Ратомки до Тарасово около 3-х км напрямую, но добираться верхом неудобно. Не меньше часа шагом-рысью, если хочешь избежать столкновения с трассами. Да и без машины доехать с города сложно. Но когда я увидела одиноко стоящий на холме большой деревянный сруб, обошла его вокруг… Просто вдруг поняла, что не смотря на все минусы, здесь я дома.
Только-только начиналась весна. От нового дома пахло солнцем и деревом, оглушительно чирикали птицы, впереди в дымке проглядывались первые дома Минска. И было как-то очень вокруг спокойно и хорошо.
И мы после купили этот участок в 15 соток и этот сруб – трехэтажный, прямоугольный, без всяких архитектурных изысков и даже еще с непрорезанными окнами.
Начали потихоньку строиться. Естественно, планируя сначала довести до толку дом, а потом уже браться за конюшню.
Но ухудшение здоровье Шквала и перспектива переезда в аварийную, душную и тесную конюшню разом все поменяли. Родные меня поняли. Не скажу, чтобы одобрили, но все-таки поддержали. И начиная с августа все силы, время и деньги были брошены на строительство конюшни.
КОНЮШНЯ
На первом этапе мне очень повело. Приняв решение строить конюшню (обязательно деревянную), я принялась обзванивать все объявления о продаже срубов. Но все попадалось не то: или очень от Минска далеко, или размеры не подходящие, или старые слишком, или дорогие.
И вдруг… На очередной звонок по «Из рук в руки» трубку поднимает мужик и заплетающимся языком подтверждает, что да, сруб у него есть. Причем прямо в Минске – новый и с высокими потолками. И хочет он за него … 500 долларов.
Не веря своей удаче, я тот час же послала родителей смотреть на это чудо. И все так и оказалось!
Пока хозяин не протрезвел, мы в спешке искали рабочих для разборки сруба и машину для его перевозки. Получились в результате и рабочие очень дорогие, и перевозка просто золотая. Но это ли важно! Как бы там ни было, уже через день восхитительный сосновый из толстых-претолстых бревен сруб был сложен горочкой в глубине нашего участка.
Поскольку конюшню я строила для лошади с больными легкими, мне очень важным казалось сделать потолки как можно более высокими – чтобы воздуха всегда было много. Поэтому я нетерпящим возражений голосом потребовала от родных нарастить сруб еще на полметра.
Что и было сделано. Причем это наращивание вылилось нам чуть ли не дороже, чем сам сруб – найти бревна подходящей длины и толщины оказалось не просто. Да и везли их на мазе-длинномере с другого конца Беларуси.
Фундамент копали и заливали сами. Бетономешалки не было – и раствор замешивали вручную в старом металлическом корыте. Сруб собирали без крана, потому что 4 доллара за каждый подъем для нас было слишком дорого. Решетки тоже сами варили – муж одолжил у соседа-сварщика сварочный аппарат и методом проб и ошибок освоил новую для себя профессию. Его руки тогда были сплошь покрыты трещинами от раствора и пятнышками ожогов от сварочного аппарата.
Я не знала, как их благодарить за этот титанический труд. И все подгоняла, торопила – в Ратомке дела шли все хуже, и каждый день был на вес золота.
РАТОМКА
Между тем частники смирились с предстоящим переездом. Жалко было вложенных в каптерки денег, еще жальче – труда. Но уходить с лошадьми было некуда.
Помню как придя утром в конюшню, увидела что нет одного из частных коней. А хозяин, потерянный и расстроенный, ходит по проходу. Оказалось – отправил своего любимца в Москву на реализацию. Скрепя сердцем отправил, потому что и любил, и выступать на нем хотел (его семилетний мерин стабильно уже бегал средний приз). Но держать в темной аварийной конюшне не посчитал возможным.
А остальные… Ходили по той треклятой конюшне, выбирали денники получше. Писали на имя директора просьбы разрешить разбить перегородки и объединить два денника в один – иначе крупные кони туда плохо помещались. Прикидывали, во сколько может обойтись ремонт крыши (суммы выходили фантастические). Убеждали друг-друга, что все не так и плохо – стерпится-слюбится. А не слюбится, так хотя бы устроится.
Объединять два денника в один и делать ремонт начальство милостиво разрешило. И дата переезда отодвинулась с первого сентября на первое октября. Для меня это было очень важным. Такая отсрочка давала надежду, что отстроим мы свою конюшню, и жить Шквалу в тесном и душном деннике не придется.
Svetlaya : КАК ШКВАЛ СОСЕДА «ПОКАЛЕЧИЛ»
Есть у нас в Ратомке один интересный частник. Спортсмен, судья и берейтор в одном лице. Назовем его Кириллом.
Я вообще по пальцам могу пересчитать людей, которым можно доверить свою лошадь, не контролировать процесс тренировок и быть при этом уверенным, что все будет ОК. Кирилл именно такой.
На его попечении, кроме собственных, постоянно находятся российские кони, хозяева которых просто физически не имеют возможности наблюдать за своими подопечными. И появляются у нас в Беларуси редко. Тем не менее, их лошади не только аккуратно и грамотно (а также ежедневно кроме воскресенья!) работаются, но и окружены всяческим вниманием. Кирилл, мастер спорта, никогда не упустит возможности ни самолично опилок подсыпать (даже если придется их вести на тяжеленной тачке за 500 метров и ругаться по ходу дела с зоотехником, считающим, что опилки предназначены для колхозных лошадей, а не для частных), ни переворошить рулон сена, чтобы выбрать из него охапку получше для своих и хозяйских лошадей. Причем разницы между первыми и вторыми он не делает.
Но при всех этих несомненных достоинствах есть у Кирилла и некоторые недостатки, служащие для нас, ратомских частников, поводами для добрых и не очень насмешек.
Например, чего стоит привычка Кирилла долго и красноречиво расстраиваться по пустякам. И не по пустякам тоже. Но разница в выражении чувств и в первом и во втором случае настолько интенсивная, что иногда сразу сложно понять, что же на самом деле приключилось и насколько это серьезно.
Наш с ним конфликт начался с того момента, когда из-за прохудившейся крыши я вынуждена была переставить Шквала рядом с его мерином. Кириллу эта идея не понравилась сразу. И я клятвенно пообещала тщательно понаблюдать за лошадьми и не допустить их конфликта. И если кони друг другу не понравятся, то поискать другой денник.
В прочем, опасения Кирилла оказались напрасными. Рядом с Кирилловым мерином уже давно никто не стоял, и появление соседа он принял с нежностью и восторгом. По крайне мере уже через десять минут после переселения Шквал оказался в буквальном смысле слова густо вылизанным своим соседом через решетку.
Понаблюдав час-другой за мирным общением лошадей, я со спокойной совестью отправилась домой.
На следующее утро, не успела я дойти до конюшни, как была встречена у левад Кириллом. Не менее бурно, чем его мерин приветил вчера Шквала. Но куда менее любезно.
-- Твой Шквал покалечил мою лошадь! – яростно сказал Кирилл. – Я же говорил, что нельзя было их ставить рядом…
Он пытался сказать что-то еще, но я, перепуганная до смерти (ах, каким негодованием горели глаза Кирилла, сколько непередаваемых и невысказанных эмоций было в его возмущенной фигуре!), уже мчалась в конюшню.
Шквал, увидев меня в проходе, ласково загуркал. Кириллов мерин тоже – за компанию. И я хорошо помню чувство облегчения: слава богу, оба стоят на четырех ногах и достаточно здоровы, чтобы выражать свои чувства.
Сбавила ход, подошла поближе. И с начала методично оглядывать «покалеченного» мерина.
Наблюдение первое: конь в отличном порядке. Лоснится, поигрывает мышцами, демонстрирует наилучшее расположение духа. Подлизывается и заигрывает со Шквалом. Видимых ран нет. Внутренних, судя по всему, тоже.
Недоуменно уставилась на подошедшего вслед за мной Кирилла:
-- И???
Кирилл зашел в денник, задрал голову своего мерина и ткнул пальцем – вот, мол! Присмотревшись, я и в самом деле заметила на нижней челюсти небольшую потертость. Размером с трехкопеечную монету. Именно потертость, а не рану.
Кирилл, глядя на мое вытянувшееся лицо, пояснил:
-- Сюда как раз капсюль ложится. А значит, пока не заживет, сорваны тренировки. И соревнования, к которым я полгода лошадь подводил, тоже летят к черту!
Большим достижением считаю, что смогла я тогда не расхохотаться. И вполне серьезно посоветовала пристегнуть к капсюлю подложку – и это решит все проблемы.
Но Кирилл не успокоился. Он потребовал переставить Шквала. И получил вежливый отказ.
К вечеру о произошедшем событии знала, по-моему, вся конюшня. Конюха мне сочувственно и дружелюбно подмигивали, бригадир укоризненно качала головой (мол, надо же, связалась). А я не знала, как мне пройти к лошади, чтобы не наткнуться на Кирилла. Потому что встретившись со мной он начинал долго и пространственно жаловаться и объяснять, что я должна лошадь все-таки переставить.
И, может быть, убедил бы (было еще одно место, куда можно было поставить жеребца, но там рядом стоял хоть и мерин, но очень уж склочный), если бы Кирилл не привел следующий аргумент:
-- Ты пойми, -- уговаривал Кирилл, -- у тебя лошадь полкопейки стоит, он же просто хоббик, а у меня лошадь дорогая.
И все. После этого разговаривать со мной было уже бесполезно. Потому что … В прочем, что объяснять, наверное, каждый поймет почему и без долгих объяснений.
И Шквал до переезда в Тарасово так и остался стоять на том месте. И пока рядом с ним находился Кириллов мерин, они просто чудесно и даже трогательно с ним ладили.
СЫН ВОПРОСА
Вопрос – один из Ратомских производителей. Темно-рыжий, относительно невысокий, но очень складный, по-моему, единственный из производителей, участвовавший (и успешно) в конкурах класса S.
А самое главное – он любимая лошадь одного из наших зоотехников. И потому жеребят от него всегда в ставке было много. Только вот действительно удачных, на мой непрофессиональный взгляд, единицы. По крайне мере статями в знаменитого папу не удавался практически никто. Ну прыгали. Ну движения были. Но так – не то что бы ах.
А Рыжик (настоящей клички не помню, но так как масть была у этого жеребенка яркая, пусть будет Рыжиком), сын Вопроса, оказался настоящим красавцем. Не похожим на своего отца -- другим, но очень эффектным. С длинной высокой шеей, изящной, словно выточенной скульптором головой, длинными ровными ногами. И абсолютно больной спиной.
Не знаю, что стало тому причиной, но его недуг был виден невооруженным взглядом – полная атрофия мышц. Он нормально двигался, но когда на него попробовали сесть, его спина прогнулась так сильно и угрожающе, что больше подобных попыток не предпринимали.
И очень жалели Рыжика – жеребец оказался не только чудесный по экстерьеру, но и на редкость покладистый и добронравный. И его из трендепо переставили к нам на среднюю конюшню. В надежде, что найдется покупатель, которого Рыжий, безупречный и по характеру и по экстерьеру, устроит как производитель. Тем более, что отдавали его практически по мясной цене.
Может быть, я и не обратила бы внимание на этого жеребчика, и не писала бы о нем, если бы не Шквал. Потому что хотя Рыжик и стоял в другом конце конюшни, мой рысак по непонятной причине яростно возненавидел больного сына Вопроса.
Так яростно, что приходил рядом с заложенными ушами. А как-то ночью, сбежав из своего денника, умудрился через закрытую дверь сильно искусать бедного Рыжика – по крайне мере шея того выглядела как мочалка – истерзанная, с лохмотьями выдранной шерсти.
Мне очень жаль было Рыжика. И очень стыдно за Шквала. Хотя Саша говорил, что это нормально – что в табуне лошади часто нападают на больных собратьев. Не знаю, правда это или нет, но вину перед Рыжиком испытываю до сих пор.
А потом Рыжика выкупили. Точнее, поменяли на седло. И он уехал в Брест.
Полгода спустя я оказалась в хозяйстве, планировавшего использовать рыжего сына Вопроса как производителя. Но не обнаружила его ни в одной из конюшен.
-- Пал, -- равнодушно ответил на мой вопрос хозяин. – Неделю назад или дней десять. От колик. В прочем, невелика потеря. Я и так рисковал, приобретая этого коня. Еще неизвестно, крыл бы он с такой спиной или нет…
От этого равнодушия коробило. А еще несколько месяцев спустя, обсуждая ратомских производителей, одна из берейторов сказала:
-- А, ничего хорошего от жеребят Вопроса я и не жду. По-моему, за все пять лет, что здесь работаю, только один и был лучше папика. Рыжик. И того не досмотрели. Интересно, где он сейчас?
И разговор перешел на другое. А я, хотя и знала, так почему-то и не ответила – где.
КАК НАС СО ШКВАЛОМ СНИМАЛИ ДЛЯ ТЕЛЕКА
Тем летом, два года назад, в моду вдруг вошли лошади.
То есть не совсем чтобы «вдруг». Просто общий Батька всех белорусов, понастроивший к тому времени ледовых дворцов и бо-ольшой футбольный манеж, вдруг в прямом эфире несколько раз высказался, что конный спорт – это тоже в общем-то хорошо.
С чего ему это вдруг стало «хорошо» – непонятно. Когда на заре президентства (ох, и давно это было!) Батьке подарили лошадь – симпатичного отметистого тракенчика, он пространно высказался на тему «все лучшее – детям» и отправил подарок пахать в ратомский прокат. Где он (конь, а не президент), по-моему, до сих пор и прозябает.
То есть к лошадям, не смотря на колхозное прошлое, Батька был равнодушен.
А тут… Ходили слухи, что в то лето ему в подарок от Путина прислали араба. А вслед за арабом чуть ли не целый вагон карачевских лошадок. Не знаю, правда или нет, и это ли стало причиной интереса к лошадям, но с подачи президента «конная» тематика стала очень популярна на телевидении.
Выпендриться и отличиться хотели все государственные канала (а других у нас особо и нет). И поскольку тема дети-лошади-спорт быстро себя исчерпала, стали искать альтернативные варианты. А тут я со своей иппотерапией. Сняли про лечебную верховую езду один сюжет, второй. А дальше каналы начали передавать друг другу мои координаты как некий переходящий кубок.
Вначале я волновалась и готовилась. Ну, типа прическу делала и заготавливала для корреспондентов текст с основными понятиями и определениями, чтобы они явных глупостей в передачах не лепили. А потом махнула рукой. Ну, съемки. Первый раз что ли?
Умка к людям с камерой отнеслась достаточно равнодушно. Люди с камерой ответили ей тем же. Да и что тут особо снимать? Как дети ручками-ножками упражнения делают? На это и двух минут эфира достаточно, потом надоедает. А вот Шквал (хотя и иппотерапевтической лошадью никогда не был), для телевидения оказался куда более интересен.
Во-первых, он прыгал. Причем азартно и сам по себе, без всякого железа (невзоровская энциклопедия тоже вышла в это время, и опровергать посыл, что сама по себе лошадь через крашенные палочки прыгать не будет, а также показывать лошадь спортивную, но при этом жизнерадостную, без шрамов и разорванных губ – а именно так зрителям энциклопедии все спортивные лошади и представлялись – было особенно приятно).
Во-вторых, под восторженные вопли корреспондента к оператору («Снимай скорее! Снимай, говорю!») Шквал очень эффектно умел валяться в грязи. А людям почему-то нравится, когда блестящая белоснежная лошадь со струящейся шелковистой гривой с наслаждением купается в самой черной на плацу жиже.
Ну и в-третьих, Шквал умел по команде вставать на эффектные свечи, от чего телевизионщики тоже обычно тащились.
И это не говоря о том, что он был очень эффектной, живой и непредсказуемой лошадью. И такие номера откалывал…
Например, однажды, кроме иппотерапии, телевизионщики снимали, как конюх убирается в конюшне. Для так называемых перебивок, чтобы не показывать в передаче одно и то же, а разнообразить сюжет всевозможными картинками из жизни конюшни. А Шквал, привыкший быть звездой и наблюдающий за съемками через решетку, не мог понять, что за дела такие творятся: он, такой весь вычищенный и вымытый без дела стоит в деннике, а камера фиксирует лохматого, по уши в навозе, Орлика, запряженного в телегу с опилками и конюха с лопатой!
И когда телега поравнялась с денником, Шквал высунул голову и шею, ухватился зубами за хомут Орлика и в полном смысле этого слова поднял ни в чем неповинную лошадку в воздух! Невысоко, сантиметров на двадцать от земли, но все наблюдавшие это зрелище были в восторге. Кроме, пожалуй, самого Орлика, который вообще никак не отреагировал. Висел и дожевывал сворованный где-то кусок сена.
Жаль, что в эфир эти кадры не пошли – освещение подвело. Но на кассете, которую я забрала потом у оператора, эта сцена есть.
В прочем, далеко не все было так весело И не все хорошо кончалось. Одни из последних съемок – уже в сентябре – проходили под дождем. Мелким, но холодным. По просьбе корреспондента я поездила шагом-рысью-галопом, сделала несколько прыжков и пошла в конюшню давать интервью. А Саша остался отшагивать Шквала.
Сразу после мы занимались с детьми, которых, несмотря на дождь, приехало целых 13 человек. С каждым по полчаса, пусть даже на двух лошадях, что заняло три с половиной часа. И когда мы наконец закончили, Сашу уже хорошо знобило.
И он заболел. И заболел сильно. Говорил, что ходит, как летает – ног не чувствует. А потом начал сильно кашлять и … исчез.
Просто однажды не пришел на тренировку и работу с детьми. И первый раз не привел и не накормил Беллу, которая стояла тогда в сарайчике под наблюдением Саши.
Ключ от этого сарая мне передала Сашина мама. Я была в ярости (еще бы – работа сорвана, кобыла день не кормлена и не поена), и выпытывать, где мой тренер не стала. А она не стала сама говорить.
Но Саша не пришел ни на следующий день, ни через день. Ни через неделю. Потом он скажет, что закрытая форма туберкулеза перешла у него в открытую, и он не мог ни работать с детьми, ни даже говорить с кем-то на эту тему.
Говорят, он сильно пил в это время. Другие говорят, что не пил, а был в больнице. Третьи – что уехал работать куда-то в Витебскую область. Не знаю, что и как было на самом деле.
Взаимно друг на друга обидевшись, несколько месяцев мы не общались вообще. И хотя отношения (и даже их теплота) потом восстановились, работать вместе нам не довелось. Общались в основном по телефону, потом мой тренер куда-то вновь пропал.
Я не знаю, где сейчас Саша, не знаю, все ли у него хорошо.
Но на каждых соревнованиях (которые, увы, доводится посещать все реже) обязательно вглядываюсь в сборища конников старого поколения. А вдруг?
Но Саши среди них нет.
ЛИРИЧЕСКОЕ РАССУЖДЕНИЕ О КЛИЕНТАХ, ДРУЗЬЯХ И ПРЕЛЕСТЯХ СОБСТВЕННОЙ КОНЮШНИ
Примерно в это время (за месяц до переезда из Ратомки в Тарасово) у меня появился новый клиент -- Алеша, ставший впоследствии неклиентом или прокатчиком, а хорошим другом и вторым (кроме Виты) арендатором Беллы.
Появился Алеша не сам по себе, а с помощью моей мамы.
Встретились они возле большого ратомского манежа. Мама спешила на занятия по иппотерапии, а Алеша искал контору, чтобы оплатить абонемент за прокат. И спросил у мамы, где эта самая контора находится.
-- А зачем вам прокат? – тут же отреагировала мама. – Приходите лучше к нам. Все занятия индивидуальные, так вы гораздо лучше и быстрее ездить научитесь.
И он пришел.
Маме этот «мальчик», как она называла Алеша, запомнился, как она говорила, очень красивыми ресницами. А мне тем, что он очень долго и бестолково искал к нам (то есть на верхние конюшни) дорогу. Минут сорок, не меньше, хотя от прокатской конюшни и до верхних, пять минут пути. А Алеша был даже не пешком -- на машине.
И во вторую очередь, фразой, которой началась наша тренировка. Увидев Умницу – кругленькую и низенькую, по сравнению с лошадью, на которой он занимался до этого в прокате, Алеша разочаровано потянул:
-- Она хоть бегать-то умеет?
Чтобы убедить, что умеет, на второй же тренировке не без некоторого злорадства и умысла, я взяла Алешу с собой в поля. Где случилось первое его падение с лошади: разыгравшись и почувствовав свободу, Умка пару раз подкинула на галопе задом. Чего для начинающего всадника, каким тогда был Алексей, этого оказалось больше чем достаточно.
В седло он, несмотря на некоторую помятость и вымазанность (осень же!) сел сразу. После чего Умница, решившая в тот день показать себя во всей «красе», решила поизображать из себя ослика: встала посреди поля как вкопанная, и заснула. И ни уговоры, ни пинки пятками не заставили ее тронуться с места.
Поскольку я была на Шквале, то помочь бедному парню не могла. И в конюшню он вел лошадь в руках.
Признаться, я тогда думала, что на этом все и закончится. Но Алеша оказался упрямым.
Так начались наши тренировки, переросшие достаточно быстро в теплые и очень душевные отношения. Правда, клиентом для меня Алеша перестал быть уже не в Ратомке – в Тарасово.
Наверное, именно на примере Алеши я оценила ... как бы это выразиться ... «коммуникательную» прелесть собственной конюшни. Где клиенты становятся друзьями. Где можно не только работать, но и общаться. Где можно создать абсолютно особенную АТМОСФЕРУ. Причем такую, какую тебе хочется – без интриг, сплетен за спиной, зависти и обговаривания.
И это в какой-то степени не менее важно, чем возможность качественно и не от кого не завися содержать своих лошадей.
СОРЕВНОВАНИЯ
В тот год Шквал начал покашливать даже не осенью, а в конце августа.
Саши рядом уже не было, зато была работа в журнале, иппотерапия, на которой мы в день откатывали по 12-15 человек и три лошади. Одна из которых больная, а вторая стояла не на конезаводе, а рядом в сарайчике. И требовала моего постоянного присутствия: три раза в день покормить-попоить, отбить, да еще и подвигать.
Словом, уставала я страшно, и физически и морально. Но когда узнала о предстоящих соревнованиях, решила участвовать. Не потому что очень хотелось. Скорее, нужно было ощущение, что, не смотря на все проблемы, жизнь идет, все остается по-прежнему, и лошади способны приносить не только усталость т тревоги, но быть источником радости.
Записалась на 120 см.
Маршрут оказался так себе – не слишком сложный. Высота выдержана, но сложных поворотов всего один. Сиди себе да коню не мешай. Смущал, правда, моросящий дождь. Все всадники тут же понакручивали себе шипы в подковы, а у меня лошадь некованая. Но я в Шквала верила.
Разминались мы плохо. Я с тоской поглядывала в сторону Сашиного дома, злилась и тревожилась за своего тренера одновременно. Шквал тоже нервничал, суетился, на прыжки летел абсолютно неуправляемо.
Выехали на поле. Судьям я приветствие отдала вяло, в настроении была упадническом и ничего хорошего от выступления не ожидала. Аккуратно подняла лошадь в галоп и направила на первый прыжок. Шквал, увидев, что и куда прыгать, подхватил карьером. А мне было все равно, и придерживать я его не стала.
Ох! Как он прыгнул первый прыжок маршрута! Издалека, с запасом, с азартом. Так же влетел и над вторым, и третьим.
Четвертой была тройная система.
Из-за огромной скорости и моей общей подавленности вписались мы в нее с трудом, наискосок.
Так неудачно, что можно было и не пытаться прыгать. Еще двойную систему при таком кривом заходе лошади иногда вытягивают. Тройную – никогда.
А Шквал вытянул! Без размышлений прыгнул широтные брусья по диагонали и не теряя ничуть своего бешенного темпа. Стемпил между первым и вторым прыжком, что-то невообразимое отплясал между вторым и третьим. И я с удивлением и восторгом поняла, что мы проскочили, и вдруг почувствовала такой же азарт и воодушевление, как и моя лошадь.
Пятый, шестой прыжок. Все чисто. Конь идет в полным ходом и прыгает так, словно стипль-чез скачет – ходом, не снижая бешеного галопа. На том единственном сложном повороте я почувствовала, что мы сейчас ляжем. Бросила предусмотрительно стремя, и даже – ей богу! – шаркнула ногой по земле. Но мы не упали! А аккуратненько, хотя и очень резво, зашли на следующий прыжок. Предпоследний.
Маршрут этот, рассчитанный на 72 секунды мы прошли за 37. И попали в перепрыжку. Где, в отличии от основного маршрута, накручено было изрядно. И после четвертого прыжка я просто не успела свернуть и сделала вольт. За который получила четыре штрафных очка и потеряла шанс попасть в тройку призеров.
Да и не очень-то хотелось!
А рекордом этим – 37 секунд вместо 72 двух и при этом чисто, я горжусь до сих пор. И Шквал тоже им очень гордился. Потому что когда мы отшагивались – под хорошим уже дождем – оба были искренне счастливы и довольны. И погода в этом нам ничуть не мешала.
ПЕРЕЕЗД
Октябрь, наш последний месяц в Ратомке, был плохим. Всех частников таки повыгоняли на прокатную аварийную конюшню. Многие вообще съехали с Ратомки. И только мы одиноко стояли на старом месте.
У меня было официальное добро оставаться здесь до конца октября. Но «добро» устное и очень зыбкое. И чтобы его не потерять, приходилось улыбаться и прогибаться перед всем руководством. И выслушивать каждый раз, какое большое они мне сделали одолжение.
И ладно бы только руководство! Дневальным и ночным конюхам приходилось доплачивать да покупать «чернила», чтобы они не нудели и не вводили зоотехникам в уши, что, мол, непорядок – всех перевели, а этот стоит. Хотя кому какое, казалось бы, дело?
Шквал кашлял все сильнее. Таблетки уже не помогали. Спасались крапивой. Это мне «человеческий» врач-травник подсказал, давать в больших количествах молотую яичную скорлупу и отвар крапивы. Тоже побольше.
Крапива у меня была везде. Пучками висела в каптерке, дома на балконе. Шквал ее тихо ненавидел, но ел. А как иначе, когда она и в зерне, и в каше, и даже в ведре для питья?
Между тем строительство нашей конюшни продвигалось куда медленнее, чем хотелось бы. И сразу вставало множество проблем, от которых далеки частные владельцы, и которые являются постоянной головной болью владельца конюшни. Опилки, зерно, сено. Где купить, как привезти, где хранить.
Сена в тюках мы не нашли. Купили рулоны, которые развязывали и пленкой затаскивали на чердак. Почти неделю на это убили, сенной пыли наглотались. Потому что при покупки рулоны казались красивыми и душистыми. А на практике... Руки тут же черными становились от грязи. Такое вот сено. Но выбора тогда все равно не было.
А потом настал день переезда.
Времени собрать лошадиные вещи у меня не было – последние дни октября мы почти переселились на недостроенную конюшню. Чтобы успеть. Чтобы сделать.
И сделали.
1 числа я как обычно взяла седло и пошла седлать Шквала (поскольку от Ратомки до Тарасово 3 км, в коневозке надобности не было). Катя, моя помощница, тоже самое делала с Умкой. А работавшая у меня тогда девочка Оля отправилась в сарай к Белле.
Хотя ничего нового или непривычного в моих действиях не было, Шквал вдруг очень занервничал. Начал кружить по деннику, шарахаться от уздечки. Громко натяжно ржать.
Я успокаивала его, совала морковку. Обещала, что все будет хорошо.
Поседлавшись, выехали на поле за Ратомкой, стали поджидать Олю и Беллу. И хотя в этой поездке опять-таки не было ничего необычного – на поле этом мы гуляли чуть ли не каждый день – Шквал продолжал беспокоиться. Он тянул меня назад, в конюшню, шумно дышал, неадекватно реагировал на команды.
Потом появилась и Белла. Мысленно перекрестившись, я скомандовала – поехали! И когда Ратомка почти скрылась из вида, перед тем, как окончательно углубиться в перелесок, разделяющий два поселка, Шквал вдруг резко крутанулся на задних ногах, и кинулся обратно.
Я остановила его. Затянула поводом. Заставила вернуться на тропинку. А Шквал... Он еще раз пронзительно заржал. И подчинился.
*** Конец первой части ***
:
|
| Сейчас активных пользователей: 3 |
Всего сейчас 2 зарегистрированных пользователей (2 скрытых) и 1 гостей.
|
|
|
|
